Это ввергло Палестину и ее население в че­реду смут и волнений.

Во второй половине XX века во всем ми­ре росли националистические настроения. Пока арабы и евреи воевали за палестин­ские земли, курды в 1946 году основали автономную республику Мехабад. Впервые после XI века у курдов, прямых потомков Саладина, появилось собственное государ­ственное образование, просуществовавшее, правда, всего один год и ликвидированное иранской армией. После этого курды нача­ли вести борьбу в рамках отдельных госу­дарств — Ирана, Ирака и Турции, — пытаясь сохранить собственную культуру и нацио­нальную самобытность. Всего их, по пример­ным оценкам, насчитывается до 60 милли­онов человек, одна половина из которых проживает в трех вышеназванных странах, а другая — рассеяна по всему свету.

Палестина по-прежнему остается в цен­тре межнациональных конфликтов. Продол­жаются нескончаемые военные столкнове­ния между Израилем и ООП (Организацией освобождения Палестины), так что предо­ставление арабам автономии в рамках Изра­ильского государства не решило палестин­скую проблему. Израиль активно поддер­живают США и ряд европейских государств, в которых имеется большая и весьма бо­гатая еврейская диаспора. Поэтому арабо-израильский конфликт часто рассматривают как противостояние между мусульманами и христианами. Со времен Саладина прошло более 800 лет, но ситуация вокруг Святой земли не становится спокойнее.
В начале XXI века произошло вторже­ние американцев и их союзников в Ирак, в результате чего напряженность на Сред­нем Востоке еще более возросла. В ходе этой войны был свергнут Саддам Хусейн, но это лишь обострило внутренние пробле­мы Ирака, приглушенные в эпоху его дик­татуры. При этом постепенно активизиру­ется борьба иракцев против американских оккупантов.

Дерево узнают по его плодам. О человеке судят по делу, каким он занимается. Оно может не иметь никакого плана, может заключаться в использовании благоприятных обстоя­тельств или в постепенном расширении масштабов предпри­ятия. Однако люди только post factum начинают понимать, в каком направлении действительно шли. Чаще всего, особен­но тогда, когда речь идет о крупном деле, направление нахо­дится в прямой зависимости от намеченной цели, даже если она была пересмотрена в тот или иной период жизни. Несо­мненно, Тимур с недюжинным мастерством сумел извлечь выгоду из всех обстоятельств, с коими ему довелось столк­нуться, но утверждать серьезно, что уже на двадцатом году от рождения он предопределил, кем станет и к чему следовало бы стремиться, невозможно. И все же этот рассудочный и расчетливый человек, этот игрок в шахматы, предать себя случаю не мог: он поставил перед собой цель (которой, воз­можно, еще четко не различал), желая добиться некоторого количества результатов, при этом зная, каких именно. Но как понять, каковы были его подлинные намерения и замыс­лы? Задача эта тем более трудна, что Тамерланова служба пропаганды систематически заметала его следы.

Уверенно можно говорить лишь об одном — о том, что ему хотелось достичь высшей власти любыми способами, как посредством мира (достоинства которого он, несомнен­но, видел), так и через войну (к которой его неудержимо влекло). Власть была ему нужна для властвования, а не для наслаждения почестями, которые его практически не инте­ресовали, равно как и блага, коими пользоваться он умел, но с которыми обращался так расточительно. Он, несомнен­но, испытал глубокое удовлетворение, когда ее обрел. И в этом смысле жизнь его удалась. Умевший добиться успеха во всяком деле, взять верх над любым соперником, не про­игравший ни одного сражения, не захмелеть от добытого успеха он не мог; одновременно он был уверен, что в этом больше заслуг Всевышнего, нежели его собственных.

Сделала ли власть его счастливым? Этого никто и никог­да не узнает, но черты его лица радости не выражают. Ска­зано, что в существовании человека сокрыты две трагедии: успех и неудача. Первой Тимур явно не избежал. Если над ним никогда не было хозяина, разве что в отрочестве; если он познал свободу в ипостаси всемогущества; если он пол­ными пригоршнями черпал в море наслаждений и хмелел от гордости за самого себя, то это не уберегло его от ужасных трагедий, таких, как смерть тех, коих он любил более всего на свете — обоих сыновей и нескольких внуков, — а также безумие Мираншаха. Быть может, это было справедливо; возможно, их кровью он заплатил за ту, что была пролита по его приказу, но от этого страдания его были не менее силь­ными. Он передал потомкам то, что каждый из нас подсоз­нательно имеет в виду, мечтая оставить хоть какой-то след на земле; он оставил память о себе как об одном из вели­чайших в истории завоевателей, как о деспоте, пользовав­шемся непререкаемой властью, как о гении.

Что касается остального, за вычетом носящего его имя Ренессанса (фактически того, что, по сути, являлось его це­лью), то здесь Тимур потерпел неудачу. Не то чтобы его пре­бывание на Земле ничему не послужило; нет, в некоторых самых важных областях человеческой деятельности он изме­нил — а кое-где повернул вспять — ход событий, однако ни разу в желаемом направлении. Из всех стран, где ступала его нога, самой вожделенной была Индия, но именно она менее прочих затрагивала его интересы, оставаясь территорией, пригодной для разграбления, и не более того. Но именно она окажется в руках у его далеких потомков…

Теперь я уже не верю, что Тимур действительно хотел восстановить Чингисханову империю, но отогнать от себя тень Покорителя Вселенной ему так и не удалось; она пре­следовала его неотступно. Монгол оставил по себе память воистину вечную, некое подобие ностальгии, которая позво­лила Марко Поло сказать поразительную фразу: «Он умер, и это печально, понеже то был человек безусловно честный и мудрый». И не просто так империя, основанная Тимурида-ми в Индии, впоследствии получила название империи Ве­ликих Моголов.
Упрекать Тамерлана в том, что он не сумел объединить Азию, как это сделал Чингисхан, значило бы проявить ме­лочную предвзятость. Пределы его собственные ему были известны; практически их не существовало, но он не знал, на каком рубеже могла пресечься его власть. В отличие от Чингисхана, которому не понадобилось по нескольку раз совершать одни и те же кампании, он постоянно расходовал силы на переходы по уже пройденным путям, на взятие го­родов, когда-то им же захваченных. Тамерлан четырежды ходил на Хорезм, пять раз ходил в поход на Моголистан и два — на Золотую Орду, а также несметное количество раз воевал на Кавказе, что жизнь ему явно не облегчало. Более того, Чингисхан не был единственным строителем гигант­ской монгольской империи: начатое им дело продолжили и завершили его дети и внуки. Без них державы не существо­вало бы. Чтобы подвиг, совершенный Тимуром, имел про­должение, надо было бы его наследникам нести его знамя дальше.

Все позволяет думать, что Великий эмир на это надеял­ся. Для обеспечения их будущности он сделал максимум то­го, что было возможно. Все государства, которые он разгро­мил, но аннексировать не стал, были совершенно не в состоянии отразить набеги, которые могли иметь место уже вскоре и стать решающими. Анатолия была разделена; Золо­тая Орда — разорена; Индия находилась в руках у султа­нов — Джагатаидов; Мамлюки пребывали в состоянии уни­женности. Да, оставался Китай, одна из прекраснейших жемчужин в короне монгольской империи; эту страну Ти­мур не покорил, но успел подготовить все подступы к ней и имел все основания думать, что его армия, ведомая уже кем-то другим, ею овладеет.
Тимур был отличным сеятелем, но его наследники со­брать урожай так и не смогли. В том, что империя построе­на не была, вина их, но не Тимура.

Если когда-либо «священная война» и насаждение исла­ма в его программе существовали, — в чем мы сильно со­мневаемся, но что он неустанно повторял, — то здесь он по­терпел страшное поражение. Да, мы знаем Тимура довольно хорошо, чтобы не видеть в нем фанатика и понимать, что он использовал мусульманскую идеологию в политических це­лях. И все же он был мусульманином сознательным, усерд­ным и образованным, даже если в его исламе содержалось немало шаманисте ко го, а также языческого субстрата. Но вот парадокс: наиболее очевидным результатом Тимуровых «священных войн» стало ослабление и уничтожение наибо­лее могущественных мусульманских держав того периода: он привел Османов на самый край их гибели и дал пятьдесят лет жизни Византии и Восточной Европе, что, по правде го­воря, в то время было немало; он подложил под Золотую Орду достаточно большую мину, чтобы, подорвавшись на ней, она оказалась уязвимой для готовившихся русскими ударов и превратилась (не напрямую) в могильщика ислама в степях Восточной Европы; он вверг исламскую часть Ин­дии в состояние полубезвластия на целых полвека, если не больше; унизив Мамлюков, он частично подорвал авторитет сирийско-египетского союза.

Быть может, скажут, что действовать по-другому он не мог, так как его соседями были только мусульманские стра­ны, и что в своих экспансионистских устремлениях мино­вать их ему было невозможно. Однако нельзя не признать того факта, что, достигнув рубежей исламских территорий, он никогда не проходил их насквозь. Кто смог бы помешать ему, имей он желание действительно вести «священную войну», двинуться на немусульманские государства Индии или овладеть Византией и Восточной Европой? Отчего он не напал на Москву и русские княжества? Всякий раз он оста­навливался на пороге того, что ему было чужим, как если бы один ислам являлся его законным полем деятельности. Единственными фактами его борьбы с «неверными» стали действия в Моголистане, а также операции, предпринятые против афганских кафиров, христиан Кавказа и Смирны, если оставить в стороне то печальное событие, в которое превратилось разграбление итальянской торговой колонии в Тане. И еще: где и когда ставился им вопрос обращения в «истинную веру»? Нельзя же серьезно рассматривать в этом плане отступничество грузинского царя и кашмирского ра-джи-индуиста…

Если Тимур и послужил делу распространения ислама, то опосредованно, через вынужденное мирное сожительство шаманистов и мусульман, мирволение дервишам и, может быть, главным образом, поддерживая международную тор­говлю: точно известно, что мусульманские купцы расходи­лись по ближним и дальним странам с Кораном в руках…
Вместо империи Тамерлан построил прекрасное, мирное, процветающее, авторитетное, хорошо управляемое и отно­сительно монолитное государство; по меньшей мере такое, каким оно тогда могло быть, имея своим населением тюрок и иранцев, живших в границах обширного Ирана; и ничто не указывало на то, что из чрева его не возникнет великой империи и что он сам не будет долгожителем. Ничего не упуская из виду и заглядывая далеко вперед, учитывая спо­собности сыновей и внуков, Тимур пытался создать систему наследования, наиболее удовлетворяющую условиям тюрко-монгольского мира, который (и это один из его главных не­достатков), как мы теперь знаем, таковой не имел никогда и нигде на своих землях, даже в Османской империи.

Ничто не сделалось так, как хотелось Великому эмиру. На трон взошел вовсе не назначенный наследник. Без рас­прей из-за наследства не обошлось. Не только были остав­лены в покое ранее обескровленные страны, некоторые из которых становились опасными, но сама держава не смогласохранить единство и очень скоро потеряла часть земель; че­рез сотню лет от нее не осталось ничего. Но здесь тоже воз­лагать на Тимура всю вину нельзя; впрочем, не надо забы­вать и того, что дети представляют собой то, какими их сотворили родители и что они в них вложили.